ТУЛЬСКИЙ КОЛОКОЛ

Официальная страничка О.М. Сенина

Исповедь ума и сердца

Поэзия была и остается для меня сладостной и мучительной попыткой выразить то невыразимое, захлестывающее душу, что составляет восторг и муку бытия. Стихи обычно выдают с головой все затаенное, сугубо интимное, добытое сокровенным трудом ума и сердца. Истинная поэзия всегда изумляет безоглядной искренностью, готовностью на самую откровенную исповедь. Благодаря этому она собирает вокруг себя всех тех, как бы мало их не было, в ком житейская заземленность не вытеснила способности к детскому удивлению и трепетный отклик на все, отмеченное красотой и страданием. К ним я и обращаю свое слово о хрустально-хрупкой жизни нашей, о возносящей вере в Бога, о тихой радости при взгляде на красоту земную.

В начале октября 1969 года меня доставили этапом из рязанской следственной тюрьмы в саратовскую. Конвой, высадив нас из «Столыпина», приказал нам, сбитым в тесную кучу, усесться на наши тощие котомки. Там, на запасных путях, уже дожидаясь под дулами автоматов запаздывающих «воронков», уже попривыкший за два месяца к жестокому оскалу арестантской жизни, я затаенно радовался солнечной осенней теплыни, непривычному после тесноты камеры простору и, больше всего успокаивающей голубизне ненаглядного моего неба…

Осень в том году стояла сухая, солнечная. На отлогих скатах гор, возвышавшихся над городом, неровными клиньями пестрели перелески. Помнится, я часами не отходил от зарешеченного окошка и, оставляя за спиной тоскливое удушье каменного мешка, неотрывно ласкал взглядом благодатную красоту редкостно теплой осени. Из форточки, как от куста хризантем, тянуло головокружительными запахами октября, прошлого счастья, неутихающей болью разлуки. Вот там-то, у тюремного окна с запечатленной в нем полнотой недоступной жизни ко мне, как легкокрылое откровение, пришло ощущение, что умереть легче всего осенью. И как-то сами собой с души на бумагу легли непридуманные строки:

+++

Может, все и не пройду,

Пошатнусь и упаду,

Подомну траву сухую,

Стебли телом поцелую

И в последней из страниц

Прочерчу строку живую

Взором мертвых роговиц.

После приговора суда меня, как это было заведено, «спустили» в полуподвальную камеру, где на окне мрачно тяжелел  «намордник»  из подслеповатых жалюзи. Света было так мало, что день и ночь горела запыленная лампочка. Единственной усладой было, подтянувшие вплотную к окну, сквозь диагональные скосы железной завесы любоваться узкой полоской неба, которая почти  вся скрадывалась высоченной тюремной стеной из белесого силикатного кирпича.

И вот, помню, где-то в конце марта так стоял я, слушая частый и радостный стук капели, восторженное чириканье воробьев, вдыхая тянувший в форточку запаха мокрого асфальта,— как вдруг из молчавшего до сих по радиоприемника мне в спину ударил проливень фортепианной музыки. Она возникла разом и неожиданно, но эти все наполняющие звуки как бы вторили моей радости и боли от наступившей, но недосягаемой весны. В ней, как и во мне, сквозь надрыв скорби и безысходности торжествующим сиянием капели заявляла о себе неубиваемая жажда жизни и бессмертия.

Когда звуки оборвались, диктор сообщил, что прозвучавший 12-й этюд Шопена был написан им после разгрома польского восстания 1830 г.

+++

Не помню про начало,

Но, вздрогнувши, на миг

Я ощутил плечами

Восстаний гулкий крик.

 

И сразу по суровости

Чеканных желваков

Героев белой костью

Скользнула дрожь веков.

 

Огнем из-под кресала,

Торжественно и чисто,

От звуков засверкало

Тех звонких дней монисто.

 

Крошилась сталь от драки

И падали поводья,

Восставшие поляки

Рубились за свободу.

 

Распластанные руки

Белели по бурьянам,

Разгневанною мукой

Стонало фортепьяно.

В самом конце декабря 1988 года я узнал о скоропостижной смерти моего лагерного товарища, златоуста и добряка, Вячеслава Петрова. Когда мне случалось бывать в Питере, то я непременно заходил к нему в одно- комнатную квартирку на Заневском, где он жил со свое полупарализованной старушкой-матерью. Над его письменным столом висел, любовно помещенный в резную рамочку, портрет последнего русского государя с четырьмя его дочерьми и малолетним наследником, совсем еще мальчиком, царевичем Алексеем.

Всякий раз я снимал фотографию и, близоруко поднеся ее к глазам, подолгу рассматривал эти, по-человечески обычные, но в то же время волнующие своей царственной значимостью лица. Среди четырех сестер выделялась и притягивала к себе смешливым выражением своего личика младшая — Анастасия. В то время как старшие сестры, сознавая ответственность момента, держат себя перед фотокамерой с подобающим достоинством, Анастасия, девочка-подросток, вся так и светится своей шаловливой милой непосредственностью. И вся она, юная едва начавшая цвести таинственной красотой девичества, являла невозможность той изуверски страшной расправы, на которую поднялась безбожная рука детоубийц. И вот теперь, когда не стало Вячеслава, несказанно одаренная натура которого была загублена все той же зло насаждающей рукой, эти две смерти соединились поэтическом сопряжении в неутешное чувство утраты.